Я проснулся в предрассветной темноте от звона маленького колокольчика, с напёрсток размером, который носил на цепочке на шее: три трели чистого звука, короткая пауза после каждого. Я лежал в кровати на спине, совершенно без движения, и всё же колокольчик прозвенел ещё три раза. Колебания, которые проходили через мою голую грудь, казались слишком сильными для того, чтобы производиться таким маленьким язычком. Последовала третья серия из трёх звонков, а только после этого тишина. Я подождал и поразмышлял до тех пор, пока заря не заполнила, крадучись, небо и окна спальни.

Позже этим утром начала марта, когда шёл в центр города, чтобы купить голубые джинсы и несколько пар носков, я встретил парня, который предложил кастрировать меня пистолетом калибра 45. Начиная с этого столкновения, день пошёл более ужасно, так же уверенно, как солнце двигалось с востока на запад.

Меня зовут Одд Томас. Я смирился со своей необычностью. И я больше не удивлялся тому, что неприятности притягивают меня так же неизбежно, как железо магнит.

Девятнадцать месяцев назад, когда мне было двадцать, я должен был быть изрешечен пулями в той попавшей в большие новости перестрелке в торговом пассаже захолустного городка Пико Мундо. Говорят, что я спас множество людей в своём родном городе. Правда, многие умерли. А я нет. Я должен с этим жить.

Сторми Ллевеллин, девушка, которую я любил больше самой жизни, была одной из тех, кто умер в тот день. Я спас других, но не смог спасти её. Я должен жить и с этим. Жизнь – это цена, которую я плачу за её потерю, высокая цена, которая должна быть уплачена каждым утром, которым я просыпаюсь.

В течение девятнадцати месяцев в того дня смерти я путешествовал в поисках значения своей жизни. Я учусь, направляясь туда, куда должен идти.

Теперь я снимал причудливый меблированный домик с тремя спальнями в тихом прибрежном городе в паре сотен миль от Пико Мундо. Переднее крыльцо выходило на море, а жёлтая бугенвиллея ниспадала по одной из сторон крыши.

Аннамария, которую я знал всего лишь с конца января, занимала одну из спален. По виду, она должна была родить в течение месяца, но заявила, что уже беременна достаточно длительное время и настаивала, что останется беременной ещё дольше.

Хотя она сказала много вещей, которые мне не удалось понять, я верил, что она всегда говорила правду. Она была загадочной, но не обманщицей.

Мы были друзьями, но никогда не были любовниками. Поклонник, который скрывает свои чувства, скорее всего окажется катастрофой замедленного действия. Но очаровательная подруга, чья обычная душевная теплота, сменяющаяся в некоторые моменты холодной таинственностью, приводила в замешательство, может быть занимательным спутником.

Днём, когда я собирался в поход по магазинам, Аннамария проводила меня до крыльца. Она сказала:

– Летнее время не начнётся ещё в течение пяти дней.

Спустившись с лестницы, я обернулся и посмотрел на неё. Она не была красавицей, но не была и простушкой. Её чистая бледная кожа казалась гладкой, как мыло, а большие тёмные глаза, которые отражали пенистое море, казались глубокими как галактики. В кедах, в штанах цвета серого хаки и мешковатом пуловере она была такой миниатюрной, что казалось ребёнком, одетым в отцовскую одежду.

Не понимая, зачем она упомянула летнее время, я сказал:

– Я ненадолго. Вернусь задолго до заката.

– Темнота наступает не по предсказуемому расписанию. Темнота может поразить тебя в любое время суток, и ты это прекрасно знаешь.

Она как-то сказала мне, что есть люди, которые хотят её убить. Несмотря на то, что она не сказала ничего больше и не идентифицировала своих предполагаемых убийц, я верил, что она так же правдива в этом, как и по поводу всего остального.

– Я останусь здесь, если ты в опасности.

– В опасности только ты, молодой человек. Здесь или там, везде ты тот, кто вечно на краю отвесной скалы.

Ей было восемнадцать, а мне скоро должно было исполниться двадцать два, но когда она называла меня «молодой человек», то это всегда ощущалось нормально. Она обладала атмосферой бесконечности, как будто могла жить в любом столетии записанной истории, или во всех сразу.

– Делай, что должен, – сказала она, – но возвращайся к нам.

«Делай, что должен» прозвучало зловеще и многозначительно – не те слова, которые используют, чтобы отправить друга за носками.

Из-за Аннамарии через окно внимательно наблюдал Тим. Ему было только девять лет, он присоединился к нам всего месяц назад, после того, как мы спасли его из поместья с названием Роузленд в маленьком городке Монтечито. Я писал об этом суровом испытании в предыдущем томе этих мемуаров. Теперь мы были для него единственной семьёй; и из-за его уникальной истории нам потребуется подделать личность, в которую он сможет в будущем вырасти.

Моя жизнь такая же необычная, как и имя.

Тим помахал мне. Я помахал Тиму.

Прямо перед тем, как выйти из дома, я спросил мальчика, хочет ли он составить мне компанию. Но Аннамария с самой доброй улыбкой сказала, что ни Ксеркс, ни Леонидас не звали маленьких детей составить им компанию в Фермопилах.

В 480 году до нашей эры три сотни спартанцев под командованием Леонидаса в течение некоторого времени удерживали в бухте 200 000 персов под командованием Ксеркса в битве при Фермопилах, перед тем, как были зверски убиты. Я не мог увидеть сходство между моим скромным походом в магазин и одной из самых жестоких схваток в истории.

И хотя поиск толкований сказанного Аннамарией, когда она делает такие загадочные заявления – это всегда напрасный труд, я решил поискать в сторону преувеличения. Но она открыла для меня дверь, вывела из кухни, проследовала за мной на крыльцо, и стояла, улыбаясь мне, когда я оглядывался на неё снизу. Момент для того, чтобы нажать на неё для получения объяснений, казалось, прошёл.

Улыбка Аннамарии такая утешительная, что в её великолепии можно почти поверить в то, что в этом мире нет ничего более угрожающего, чем Пуховая Опушка[2] – несмотря на упоминания жестоких массовых убийств спартанцев.

Я сказал:

– Прошлой ночью звонил колокольчик.

– Да, я знаю.

Я не думал, что он могла услышать его из своей комнаты, через две закрытых двери.

Ранее она рассказала мне, что если колокольчик зазвонит в ночи, мы должны будем вскорости после этого переместиться в новое место.

Она сказала:

– Я увижу тебя снова, когда чёрно-белый ветер погонит волны[3], – и она отвернулась, скрывшись в домике.

За пляжем до горизонта распростёрлось голубое море. День оставался безветренным и спокойным, а небо было таким чистым, что казалось, будто я мог бы разглядеть звёзды, несмотря на то, что их скрывает солнечный свет.

Не поставленный в тупик, но, определённо, озадаченный, я прошёл с полмили на север к центру городка, с осмотрительностью, которую я не ощущал всего несколько минут назад. Затенённый старыми вечнозелёными калифорнийскими дубами, торговый район в центре города находился на улице, которую пересекали три переулка, с расположенными по обеим её сторонам всего лишь шестью зданиями с магазинами, ресторанами и причудливыми гостиницами. Если вам был нужен настоящий город, вам нужно было подняться вдоль берега до Санта-Барбары.

Я не знал, что вскорости парень предложит меня кастрировать или что у него будет пистолет с навинченным глушителем. У меня есть сверхъестественный дар, который включает редкие пророческие сны, но когда я бодрствую, я не вижу мгновения из будущего.

Когда я в первый раз заметил грузовик, задевший моё любопытство, я не осознавал, что за рулём находился опасный враг. Я даже не окинул водителя взглядом.

Моё неумолимое любопытство приводило меня к большим проблемам. Оно также спасало множество раз мою задницу. В конечном счёте, это плюс. И это неправда, что любопытство кошку сгубило. Обычно кошки умирают от койотов или «Питербилтов»[4].

В любом случае, любопытство – часть моего дара, моё шестое чувство. Я вынужден ему потакать.

Грузовик был восемнадцатиколёсником «ПроСтар +». Холодный на вид, обтекаемый тягач, с массивной решёткой и передними фарами в виде глаз ящерицы, он был окрашен красным и чёрным с блестящими серыми полосками. На чёрном автоприцепе не было нанесено корпоративного логотипа или рекламы.

Когда я достиг торгового района, восемнадцатиколёсник промчался мимо меня, в центр городка, направляясь на север. Не осознавая, что делаю, я увеличил свою скорость до быстрой ходьбы. Когда «ПроСтар +» притормозил на красный сигнал светофора, я почти нагнал его.

Когда громадина ускорилась, двигаясь через перекрёсток, я начал бежать, это произошло, когда я понял, что знаю интуитивно что-то о том, что грузовик должен быть злом.

Ну, не «ПроСтар +» сам по себе. Я не один из тех, кто верит, что автомобилем может овладеть демонический дух и он без водителя будет мчаться по городу, сбивая прохожих, возбуждаясь от дегустации крови своими шинами, не больше, чем верю тому, что Хёрби, «Фольксваген» в том диснеевском сериале, имел собственное сознание и страстное желание соединить любовников и разрушить планы негодяев[5]. Если вы верите в первое, то должны верить и в последнее, и следующее, что произойдёт – вы отвезёте свой «Форд» с сексуальным голосом его Джи-пи-эс в автомойку только для того, чтобы увидеть её[6] голой и намыленной.

Я быстро отстал от грузовика, но затем, возле северного края городка, он съехал с улицы влево и поехал по направлению к супермаркету. Если бы водитель осуществлял доставку, он бы проехал за зданием к разгрузочной платформе. Вместо этого он остановился, растянувшись на несколько парковочных мест в конце стоянки возле улицы.

Тем временем, я достиг восемнадцатиколёсника, где он стоял в дрожащей тени ряда взбаламученных бризом эвкалиптов, он был без присмотра. Восстанавливая дыхание, я медленно обошёл автомобиль, тщательно его изучая.

Моя интуиция встала дыбом, как шерсть у собаки на загривке. Повышенная интуиция – часть моего шестого чувства.

День был тихим, бриз мягким, но пространство непосредственно вокруг грузовика ощущалось более холодным, чем могло быть только лишь из-за теней от эвкалиптов. Я положил ладонь на боковую стенку прицепа – казалось, будто бы водитель съехал с дороги, чтобы переждать слепящий снежный буран на большой высоте.

Это был не «реф», как их зовут дальнобойщики, которые перевозят замороженную еду. К передней стенке прицепа за тягачом не была прикреплена холодильная установка.

Я стоял на ступеньке около бензобака, чтобы заглянуть через боковое окно кабины. Кожаные сидения, деревянные панели и отделка, наклонённая центральная консоль с Си-ди-плейером и Джи-пи-эс, а также просторное место для сна за сидениями представляли собой уютную обстановку.

С расположенного наверху радио для персональной связи с накинутым микрофоном свешивался шнурок с красными шариками, на который были нанизаны пять белых черепов размером со сливу. Казалось, что они были вырезаны вручную, возможно, из кости.

Люди украшали водительские отсеки своих автомобилей совершенно разными элементами. Миниатюрные черепа не больше указывали на то, что водитель опасен, чем висящая статуэтка Русалочки указывала на то, что он невинный мечтатель.

И всё же я обошёл вокруг транспортного средства к задней его части, чтобы изучить задние двери прицепа. Возможно, мне требовался ключ, возможно, нет.

До того, как я успел выяснить, насколько длинные там засовы, низкий вкрадчивый голос спросил:

– Тебе нравится мой грузовик, скотина?

Он был шести футов двух дюймов ростом, на несколько дюймов выше меня. Несмотря на то, что он выглядел лет на тридцать пять, его торчащие волосы были белыми, как и брови. У него были нордические черты и меланома-меня-не-страшит румянец после солярия. Глаза его были в точности такими же голубыми, как вода в унитазе, оборудованном одним из тех дезинфицирующих средств – и настолько же привлекательными.

Всегда надеющийся, что даже ситуацию, в которой, казалось бы, насилие неизбежно, можно развернуть к шансу для обоюдного понимания и товарищества, я претворился, что не услышал часть про «скотину».

Я сказал:

– Да, сэр, она красивая.

– Ты хочешь знать, что я перевожу? Любопытный, да?

– Нет, сэр. Только не я. Просто поклонник грузовиков.

Его зубы были такими неестественно белыми, что я почувствовал опасность получения лучевого ожога от его улыбки.

– Ты верующий? – спросил он.

В таких обстоятельствах вопрос казался настолько некорректным, что любой слишком конкретный ответ мог всё испортить.

– Ну, сэр, я считаю, что мы все верим в то или другое.

Он выглядел так, как будто бы верил в одеяние хрустального ковбоя[7]. Его сделанные на заказ чёрные сапоги с заострёнными носками были украшены кусочками белой змеиной кожи. Чёрные джинсы с ярко-красными строчками вдоль краёв, внутренних швов и карманов. Красная шёлковая рубашка с чёрными строчками. Чёрный галстук «боло»[8] с тем, что выглядело как зажим, вырезанный из кости в форме змеиной головы и в одном стиле с костяными наконечниками шнурка. У его чёрной спортивной куртки были ярко-красные отвороты и воротник, посыпанный блёстками.

– Если ты верующий, – сказал он, – сколько ступеней у лестницы на Небеса?

– Ну, сэр, я не теолог. Всего лишь безработный повар блюд быстрого приготовления.

– У лестницы на Небеса всего две ступени, скотина. Первая ступень – потрогать мой грузовик. Вторая – не объясняться в качестве компенсации.

– Сэр, правда состоит в том, что она красивая и я всегда хотел быть дальнобойщиком.

– Ты никогда не хотел быть дальнобойщиком.

– Я допускаю, что эта часть может быть преувеличением, но она – красотка.

«Сиг-сауэр» калибра .45 с глушителем возник в его руке так же, как голубь появляется в руке хорошего фокусника, словно материализовался из воздуха. Хуже того, пистолет был нацелен в упор в мою промежность, что не беспокоило бы меня так сильно, если бы это был голубь.

– Как понравится тебе быть евнухом и никогда больше не иметь проблем со страхом перед возможной неудачей?

Он зажарил меня своей яркой улыбкой, и я чувствовал себя яичницей на сковородке, ожидающей кухонной лопатки.

– Сэр, я больше не буду.

Ряд эвкалиптовых деревьев почти полностью скрывал нас от уличного движения. Люди приходили на автостоянку супермаркета и уходили, но находились намного ближе к зданию, чем к нам. Их не интересовала парочка дальнобойщиков, а тело ковбоя препятствовало тому, чтобы они увидели пистолет.

– Ты думаешь, я не сделаю это прямо здесь, на открытом месте. Но ты удивишься тому, что люди не видят. Они не услышат выстрела. Ты упадёшь до того, как сможешь набрать воздуха, чтобы закричать. В тот момент, когда ты упадёшь, я наступлю тебе на горло и раздавлю трахею. Затем я возьму тебя так, как будто ты пьяный, прислоню к одному из тех деревьев, как бродягу, отсыпающегося после попойки. Никто не захочет проверить напившегося в зюзю бродягу. И гарантирую, что никто не вспомнит меня. Никто меня не увидит.

Я распознал искренность в его глазах цвета унитазной воды, и я знал это, так же безумно, как это звучит, что он может выбить меня из этого мира.

Так как я выглядел слабым парнем, таким же обычным, как и любой другой безработный повар блюд быстрого приготовления, размышляющим также о том, насколько правдиво смотрится мой ужас, он не ожидал, что я схвачу его запястье обеими руками. Я убрал дуло «сиг-сауэра» прочь от своих болтающихся штук, протолкнув его дальше между ног.

Он выдавил выстрел, который произвёл меньше шума, чем пуля, отрикошетившая от мостовой возле моей левой ступни.

Возможно, я недостаточно сильно скрутил его запястье, чтобы заставить уронить оружие, но случилось нечто экстраординарное. Когда я коснулся его, прямо тогда, когда пуля покинула глушитель с тихим «сап», автопарковка исчезла, и несколько секунд меня окружило видение мысленного взора.

Я как будто бы стоял в безлунную ночь перед платформой из нержавейки на стальных ножках, круглая сцена, залитая сиянием небольших лучей прожекторов, зависших над ней. На сцене, на стульях с прямыми спинками, сидели трое детей: мальчик лет восьми, девочка приблизительно шести лет и девочка постарше, которой могло быть десять. Что-то с ними было не так. Лишённые эмоций. Заторможенные. Мужчина с белыми волосами, в кроваво-красном костюме, чёрной рубашке и чёрной маске поднялся на сцену по стальной лестнице. В руках у него был огнемёт. Он поджёг детей.

Видение лопнуло, как мыльный пузырь, вернулась реальность, ковбой и я отшатнулись друг от друга, пистолет на мостовой между нами. Его потрясённое лицо и дикость в глазах сказали мне две вещи: во-первых, он видел то же, что и я; во-вторых, он был мужчиной в маске и красном костюме, и уже намеревался когда-то в будущем охватить беззащитных детей огнём в безумном акте смертоносного театрального представления.

Я только что пережил своё первое знамение будущего, которое пришло не в виде пророческого сна.

Он потянулся к оброненному пистолету, но мне удалось оттолкнуть его под восемнадцатиколёсник, хотя его пальцы были всего в дюйме от приза.

Как будто из ножен в предплечье, в его правой руке появился складной нож, и тонкое шестидюймовое лезвие выскочило из жёлтой ручки.

Мне не нравятся пистолеты, но я и не фанат ножей, и у меня ничего не было. Я отвернулся от него и побежал через автостоянку, к магазину, где он не осмелится ранить меня на глазах у свидетелей.

Внезапно весь мир, казалось, стал враждебным, как будто дух абсолютной тьмы прибыл, чтобы править, его час, наконец, пришёл. Даже моя утренняя тень, преследующая меня, когда я бежал на запад, казалось, имела ко мне нездоровые намерения, как будто могла схватить меня и повалить на землю.

Когда я оглянулся назад, ковбой-дальнобойщик не следовал за мной. Его нигде не было видно. Я замедлился до быстрого шага, чтобы не привлекать к себе внимания, и когда автоматическая дверь раздвинулась, я вошёл в прохладу магазина.

Если бы я был в Пико Мундо, своём родном городе, я бы знал, что делать. Шеф полиции оттуда, Уайэт Портер, понимал меня и верил мне. Веря мне на слово, он бы задержал ковбоя и объявил в поиск грузовик.

Но теперь некоторое время я находился в дороге, направляясь туда, куда требуют больше всего мои необычные способности, направляемый песнями сирен, которые не мог слышать, но на которые реагировала моя кровь. Никто в этом месте меня не знал, и мои слова звучали бы как слова очередного одурманенного наркотиками параноика, очередного куска унылых человеческих обломков как те, что разбросаны по ландшафту Америки, и которые, кажется, вскорости растворятся в истории мира, становящегося с каждым днём всё темнее.

В магазине я стоял у закрытой кассы, притворяясь, как будто ищу определённый журнал среди множества предлагаемых, но на самом деле наблюдая за дверями для покупателей в северной и южной частях здания.

Немногим более месяца назад, в городе с названием Магик-Бич, я впервые распознал потенциального убийцу по прикосновению. В том случае перед моим внутренним взором – и перед его – возникла сцена из кошмара ядерного Армагеддона, которая мне снилась предыдущей ночью, и я узнал, что он, должно быть, часть тайного сговора с целью подвергнуть ядерному удару американские города. Но мне не снились эти дети, охваченные огнём на сцене.

Я не ожидал, что ковбой последует за мной. Я ожидал, что вместо этого он сядет в свой большой грузовик и направится на какое-нибудь шоссе в ад, которое запрограммировано в его Джи-пи-эс. Видение, определённо, взволновало его так же сильно, как и меня. Но, как я давно уже выяснил, ожидания – хрупкие и легко разбиваются.

Ковбой вошёл через северные двери, сразу же заметил меня и целенаправленно приблизился. Выглядел он как звезда нэшвиллской «Гранд Ол Опри»[9] в какой-нибудь версии из параллельного мира, гвоздём которой были безумные певцы в стиле кантри.

Я пробежал через хлебный отдел, повернул направо и пересёк большой магазин к продуктовой секции, приобретая время на размышления.

Даже если бы я мог найти благожелательного покупателя или доверчивого продавца, или офицера полиции не при исполнении служебных обязанностей, выбирающего яблоки сорта «Макинтош», я бы ни у кого не смог искать помощи из-за последствий событий нескольконедельной давности в Магик-Бич. Плохие люди в этом городе находились за решёткой, а другие плохие люди были мертвы. Национальная безопасность и ФБР добрались туда к концу событий, благодаря моему анонимному звонку; и сейчас они искали кого-то похожего на моё описание, хотя у них и не было имени. Я отважился не привлекать внимание полиции в этот маленький городок, который был за чуть более сотни миль вдоль берега от Магик-Бич.

В этом большом, сложном, часто загадочном мире я не претендую на то, что знаю многое. То, как делаются воздушные блины, может быть более важным знанием, чем обладаю я. Несмотря на свою необразованность, я знаю безо всяких сомнений, что если офицеры-федералы какого-нибудь агентства начнут подозревать, что я обладаю паранормальными способностями, я проведу остаток жизни в заточении и буду использоваться для их целей.

Меня также будут изучать, и я могу стать объектом неприятных экспериментов. У меня, возможно, иррациональный, но, тем не менее, настоящий страх учёных, распиливающих мой череп, когда я бодрствую, и вставляющих иголки в различные части мозга, чтобы определить, смогут ли они заставить меня кудахтать, как курица или лаять, как собака, или спеть в главной роли «Призрака оперы»[10].

Являя собой красно-чёрное зрелище, ковбой добрался до продуктового отдела. Его пистолет и нож были скрыты от глаз, но лицо показывало безумство так же ясно, как если бы он начал выкрикивать тарабарщину и скакать как обезьяна.

В этот момент я увидел несколько больше необычного в этом человеке, чем только его гардероб и его вкус к психотической жестокости. Несмотря на свою яркость, он, казалось, не привлекал особого интереса у покупателей и сотрудников магазина вокруг нас. Казалось, что они все не замечали его.

Конечно, многие люди в наши дни развили нечто вроде радара, чтобы замечать многочисленных лунатиков среди нас, и когда эта маленькая тревога узнавания поступает в их разум, они опускают голову вниз и отводят глаза. Они продолжают заниматься своим делом, как будто бы отключились от настоящего места и времени, а вместо этого подключились к своим персональным реальностям: «Посмотри на этого странного чувака с голубым огнём, стреляющим из глаз. И посмотри на эти персики! Эти прекрасные персики! Я никогда не видела лучше персиков, чем эти великолепные персики! И посмотри на тот виноград. Я, наверное, куплю немного персиков и винограда. Или, возможно, мне нужно пойти к выпечке и посмотреть, что там, пока я не подумаю над этими… этими ужасными персиками и виноградом некоторое время».

Но я подозревал, что он не привлекал внимание по какой-то другой причине, которая ускользала от меня.

Ковбой подошёл ко мне и остановился на другой стороне широкого контейнера, на котором предлагались четыре разновидности яблок на моей стороне, картофель и сладкий картофель на его стороне. Его постоянная улыбка напоминала мне гиену, если бы у гиены была идеальная гигиена полости рта и первоклассный дантист.

Он сказал:

– Ты пойдёшь со мной и ответишь на несколько вопросов о том, что там случилось, и ты умрёшь легко. Если не пойдёшь, я уложу пару этих невинных женщин, покупающих продукты, а затем убью тебя. Хочешь, чтобы это было на твоей совести?

Я не думал, что это был парень, который когда-либо блефовал. Он делал то, что хотел, и шёл дальше.

Однако, каким бы сумасшедшим он ни был, он не хотел попасть в тюрьму или быть застреленным полицейским, реагирующим на акт насилия, который он только что предложил.

Когда я не ответил ему, он достал оснащённый глушителем пистолет из-под своей спортивной куртки и выстрелил в мускусную дыню, лежащую в горке, которую изучала пожилая женщина. Куски кожуры и оранжевых внутренностей дыни взлетели в воздух и забрызгали покупательницу.

Она отскочила от испуга назад:

– О! О, боже!

Несмотря на то, что ковбой всё ещё держал «сиг-сауэр», когда женщина оглядывалась вокруг в растерянности, её взгляд задерживался больше на мне, чем на нём, и пистолет она, казалось, не отмечала. Она была смущена, не напугана.

Извиняясь, как будто время от времени эти чёртовы мускусные дыни просто плюют на людей, продавец продуктового отдела спешил к пожилой женщине, не выказывая интереса к ковбою. Другие покупатели сконцентрировались на продавце и запачканной дыней леди.

Улыбка дальнобойщика-гиены расширилась.

Я вспомнил кое-что из того, что он сказал, когда угрожал сделать из меня евнуха на автостоянке: «Ты думаешь, я не сделаю это прямо здесь, на открытом месте. Но ты удивишься тому, что люди не видят».

Он ожидал, что я побегу, после чего он выстрелит мне в спину и забудет о допросе, который хотел провести. Но ожидания часто не подтверждаются, и чего он не ожидал, так это нападения с фруктом, летящим на огромной скорости.

Не давая времени на раздумье, я схватил яблоко сорта «Красные восхитительные» с витрины перед собой и запустил кручёный. Оно попало в «мёртвую точку» его лица, он отшатнулся назад от боли и удивления, и через секунду после того, как «Красное восхитительное» отскочило от его лба, кровь потоком полилась из его носа, ошеломив так, что он рефлексивно уронил свой пистолет. Я был питчером[11] в нашей школьной бейсбольной команде; и я всё ещё мог послать мяч туда, куда хотел, со страшной скоростью. Быстро передвигаясь вдоль контейнера, я взял парочку яблок сорта «Бабушка Смит» – жёсткие, маленькие и зелёные, используются для выпечки. Первое ударило его по рту, где-то через две секунды после того, как он получил по голове «Красным восхитительным», а второе попало ему в горло, опрокинув его на пол, сокрушённого яблоками.

Покупатели вскрикивали, потрясённые и испуганные, уставившись на меня, как будто я был ненормальным и как будто бы ряженый ковбой с оборудованным глушителем пистолетом был невинным, как ягнёнок, на которого напал бешеный волк.

Продавец продуктового отдела кричал на меня, я бросил «Бабушку Смит» без намерения попасть в него, он пригнулся, поднялся, и я бросил другую «Бабушку Смит». Он повернулся и убежал, зовя на помощь, а все испуганные покупатели побежали за ним.

По другую сторону контейнера закиданный яблоками ковбой, у которого кровь шла из носа и раскрытого рта, стоял на руках и коленях, тянувшись к пистолету, который он уронил. Он мог достать его до того, как я оттолкну его дальше.

Я побежал через продуктовый отдел. Минул витрины с экзотическими импортированными крекерами, печеньем и конфетами. Оставил позади дальний длинный проход. Мимо холодильников, предлагающих сыры и изумительное разнообразие солений.

Перед тем, как добраться до витрины со свежим мясом, я проскользнул через пару вращающихся дверей в огромный склад с высокими металлическими полками, расположенными по левую и правую сторону.

Пара работников склада в белых фартуках оторвались от своей работы, когда я промчался через их зону, но мудро не пустились за мной в погоню. Теперь я получал пользу от того определяющего лунатиков радара, о котором упоминал раньше. Как будто бы отчаянно убегающие люди проносятся в панике через их место несколько раз в день, работники склада продолжили подготавливать громадные тележки, полностью забитые картофельными чипсами и «Чиз Дудлз»[12] для доставки на торговый этаж.

Пробежав мимо тележки, заполненной открытыми ящиками с консервами, я позаимствовал двухфунтовую банку консервированных бобов, а затем ещё одну.

В конце склада, на одной линии с дверью, через которую я вошёл, другая металлическая дверь вела на разгрузочную платформу и служебный переулок. Я оставил её приоткрытой, чтобы показать, что я туда вышел, а сам стал спиной к стене здания, с банкой бобов в каждой руке.

При всей абсурдности и жестокой природе моей жизни, которая нередко приводит к столкновениям, привлекающим в высшей степени ненормальных плохих парней и нетрадиционное оружие, с которыми мистер Мэтт Деймон и мистер Дэниел Крэйг[13] никогда не имели дела, когда, всегда серьёзные и благородные, спасали мир в своих фильмах.

Я ожидал, что ковбой будет преследовать меня так быстро, как может. Он не казался парнем, который легко сдастся, и не казался тем, кто действует осторожно. Когда он выпрыгнет через дверь, жаждущий не упустить меня из виду, я шарахну его одной банкой и попытаюсь выбить оружие из его руки другой.

По прошествии минуты или около того я начал волноваться по поводу того, что покалечил его больше, чем думал. Когда прошли полторы минуты, дверь медленно открылась. Один из работников склада осторожно выглянул, повернулся обратно с испугом на бледном лице, как будто бы я был доктором Ганнибалом Лектором, держащим две отрубленные головы, и поспешно вернулся к своим «Чиз Дудлз».

Я поставил банки, выпрыгнул на разгрузочную платформу и помчался к северному концу здания.

Если ковбой решил покинуть бой, мне необходимо было получить номер его грузовика. Я мог сделать анонимный звонок в дорожный патруль, обвинив его в перевозке той или иной контрабанды, и дать им предлог осмотреть этот чёрный прицеп.

Несмотря на то, что моя особая интуиция говорила мне, что он ещё не похитил детей, почти определённо в его трейлере окажется что-то уличающее.

Я повернул за угол, побежал вдоль северной стены и влетел на автостоянку, где солнечный свет отсвечивался от сотни лобовых стёкол. Грузовик исчез.

Я пробежал среди припаркованных машин, проскользнул между двумя деревьями в ряду высоких эвкалиптов в конце парковки, остановился на тротуаре и посмотрел в обе стороны вдоль улицы. Красного, чёрного и блестяще-серебристого «ПроСтар +» нет.

С расстояния донеслась сирена.

Перейдя улицу, я направился на юг, бросая взгляд на окна магазина, просто молодой безработный парень, убивающий день, совсем не похожий на хулигана, который будет пугать невинных покупателей продуктов беспощадным огнём из фруктов.

Я сделал мысленную заметку отправить пять долларов супермаркету в счёт повреждённых яблок, когда это дело с ковбоем будет завершено. Я не собирался платить за мускусную дыню. Я не стрелял в неё. В неё стрелял маньяк.

Да, я убежал в магазин, завлекая маньяка за собой; поэтому, тот аргумент, что часть стоимости мускусной дыни может быть моей ответственностью, имеет право на существование. Но грань между нравственным поведением и самовлюблённым самодовольством тонка, и её сложно увидеть. Человек, который стоит перед толпой и провозглашает свои намерения защищать моря, убеждён, что он выше человека, который просто собирает свои вещи и вещи других людей, разбросанные по пляжу, хотя на самом деле последний со своей колокольни уверен, что делает мир лучше, тогда как первый, вероятно, тщеславное чудовище, чья кампания приведёт к непредумышленному разрушению.

Ни пенни за чёртову мускусную дыню. Если я окажусь не прав и проснусь в комнате Преисподней, полностью погружённый в слизь и семечки, находящиеся внутри дынь, мне просто придётся с этим смириться.

Когда я шёл по тротуару на юг, меня захватило яркое изображение трёх покрытых огнём детей. Я не знал, когда или где ковбой-дальнобойщик планировал их сжечь, или почему. Моё шестое чувство ограничено и часто больше разочаровывает меня, чем помогает.

«Делай то, что должен», – сказала Аннамария. Её слова, казалось, были не только советом, подходящим к тому моменту, но также осознанием вероятности того, что я, всё же, не вернусь задолго до заката.

Мне правда были нужны носки и новые джинсы. Но делая выбор между разрешением недостатка гардероба и попыткой сделать всё возможное для спасения детей от того, чтобы они были зажарены живьём, правильное направление казалось очевидным. Торопясь через городок по тротуару, испещрённому солнечным светом и тенями от дубов, я собрался сделать правильную вещь. По иронии судьбы, чтобы сделать правильную вещь, мне нужно было угнать машину, и быстро.